Илья Варшавский 
Сумма достижений

Варшавский Илья
Сумма достижений

Илья Варшавский
Сумма достижений
НОВЕЛЛА
Труп уже два часа как увезли на вскрытие, а мы со следователем сидели в моей квартире и все еще не могли понять друг друга.
Голова у меня разламывалась от боли. К тому же еще мерещилось лицо с вытаращенными глазами, крысиная косичка, подобранная под осколок роговой гребенки, и лужа крови на полу.
Я подошел, к шкафу и взял бутылку коньяка.
‑ Не возражаете?
‑ Возражаю! ‑ сказал следователь.
‑ Тогда отвернитесь.
Он не отвернулся, а с какой‑то недоброй усмешкой глядел, как я два раза приложился к бутылке. Потом сказал:
‑ Хватит! Поставьте бутылку на место! Вы и трезвый городите всякую чушь, а у меня нет желания откладывать допрос, пока вы проспитесь.
‑ Я говорю правду.
‑ Не валяйте дурака, Юровский. Мы с вами не дети и прекрасно понимаем, где граница между вымыслом и действительностью.
‑ Вот об этой границе я вам все время и говорю. И если вы мне не верите, то, значит, просто не представляете себе, что там может происходить.
После коньяка стало еще хуже. Я сел в кресло у окна и поглядел на улицу. Все шло, как обычно. Это был знакомый мир, с автомобилями, трамваями, световыми рекламами. Дико было подумать, что несколько часов назад...
‑ Ну что, так и будем играть в молчанку? ‑спросил следователь.
‑ Я не могу сейчас. Дайте мне отдохнуть.
‑ Отдыхайте.
Я задремал и проснулся от телефонного звонка.
Следователь снял трубку:
‑ Да? Это я. Вот, значит, как?! Хорошо.
Я слышал, как он что‑то пробормотал, кладя трубку, но что именно ‑ не разобрал.
Еще несколько минут я сидел в блаженном состоянии полного расслабления, где‑то между сном и явью.
Затем он меня окликнул:
‑ Вы спите, Юровский?
‑ Нет, не сплю,‑ ответил я не открывая глаз.
‑ Давайте, рассказывайте все по порядку. Это было как раз то, чего я не мог сделать. Разве можно передать словами все чувства, которые я тогда испытывал? Можно последовательно описать поступки, но это только усилит его подозрения.
‑ По порядку все записано там, на магнитной ленте, ‑ сказал я.
‑ В этом вашем аппарате?
‑ Да
Он подошел к аппарату и постучал ногтем по дефлектору.
‑ Это экран, что ли?
‑ Тут нет экрана, он работает по другому принципу.
‑ Включите!
Что ж, пожалуй, это было разумно. Пусть убедится сам.
‑ Садитесь в кресло, ‑ сказал я. ‑ Голову откиньте сюда и старайтесь не двигаться. Руками сожмите подлокотники.
Я подключил кресло к коммутатору, и он вскрикнул.
‑ Держитесь крепче за подлокотники, тогда не будет бить током, посоветовал я. ‑ Откуда начнем?.
‑ Мне нужна вся картина убийства.
Я отмотал часть пленки. Картина убийства. Мне тоже хотелось заново это пережить. Говорят, что преступника всегда тянет на место преступления. Я ведь туда возвращался...
Я пододвинул второе кресло и подключил его параллельно.
‑ Можно начинать?
‑ Начинайте! ‑ сказал он.
...Я шел дорогой тихо и степенно, не торопясь, чтобы не подать каких подозрений. Мало глядел на прохожих, даже старался совсем не глядеть на лица и быть как можно неприметнее. Тут вспомнилась мне моя шляпа. "Боже мой! И деньги были третьего дня, и не мог переменить на фуражку!" Проклятье вырвалось из души моей.
Заглянув случайно одним глазом в лавочку, я увидел, что там, на стенных часах, уже десять минут восьмого. Надо было и торопиться и в то же время сделать крюк: подойти к дому в обход, с другой стороны...
Прежде, когда случалось мне представлять все это в воображении, я иногда думал, что очень буду бояться. Но я не очень теперь боялся, даже не боялся совсем. Занимали меня в это мгновение даже какие‑то посторонние мысли, только все ненадолго. Проходя мимо Юсупова сада, я даже очень было занялся мыслию об устройстве высоких фонтанов и о том, как бы они хорошо освежали воздух на всех площадях. Мало‑помалу я перешел к убеждению, что если бы распространить Летний сад на все Марсово поле и даже соединить с дворцовым Михайловским садом, то была бы прекрасная и полезнейшая для города вещь...
"Так, верно, те, которых ведут на казнь, прилепливаются мыслями ко всем предметам, которые им встречаются на дороге", ‑ мелькнуло у меня в голове, но только мелькнуло, как молния; я сам поскорее погасил эту мысль...
...Переведя дух и прижав рукой стукавшее сердце, тут же нащупав и оправив еще раз топор, я стал осторожно и тихо подниматься на лестницу, поминутно прислушиваясь. Но и лестница на ту пору стояла совсем пустая; все двери были заперты, никого‑то не встретилось. Во втором этаже одна пустая квартира была, правда, растворена настежь, и в ней работали маляры, но те и не поглядели. Я постоял, подумал и пошел дальше. "Конечно, было бы лучше, если б их здесь совсем не было, но... над ними еще два этажа".
Но вот и четвертый этаж, вот и дверь...
...Я задыхался. На одно мгновение пронеслась в уме моем мысль: "Не уйти ли?" Но я не дал себе ответа и стал "прислушиваться... Мертвая тишина... Затем огляделся в последний раз, подобрался, оправился и еще раз попробовал в петле топор. "Не бледен ли я... очень? ‑ думалось мне, ‑ не в особенном ли я волнении? Она недоверчива... Не подождать ли еще... пока сердце перестанет?.."
И тут меня ударило, будто обухом по голове. Это следователь выдернул вилку из розетки. Так делать нельзя, нужно выводить регулировку плавно.
Он расстегнул воротничок и вытер ладонью потный лоб. Вид у него был совсем скверный. Я подал ему коньяк, на этот раз он не возражал.
Впрочем, он оправился быстрее, чем можно было предполагать.
‑ Ясно, Юровский,‑ сказал он, пересаживаясь за стол.‑ Вы вообразили себя Родионом Раскольниковым и убили топором свою домработницу, так?
‑ Нет,‑ ответил я,‑ это она вообразила себя старухой.
Он невесело усмехнулся.
‑ Опять сказка про белого бычка? До каких же пор это будет продолжаться?
‑ До тех пор, пока вы не поймете. Вот вы говорили о границе между вымыслом и действительностью. Когда‑то искусство и жизнь находились далеко по обе стороны этой границы. Картины отгораживали рамами от стен, рампа отделяла зрительный зал от сцены, немые фигурки в кино походили больше на марионеток, чем на живых людей. Потом все стало меняться. На наших экранах, кроме звука и цвета, появились объемные изображения, запах и, наконец, этот самый "эффект участия". Вся сумма технических достижений сделала мнимое вещественным, иллюзия переплелась с жизнью. А разве все наши чувства не иллюзорны? Вы сейчас положили руку на стол. Вы ощущаете его сплошность и температуру, не задумываясь над тем, что под вашей ладонью комплекс элементарных частиц с огромными расстояниями между ними, а то, что вы принимаете за тепло...
Он не дал мне договорить и так заорал, что я даже вздрогнул:
‑ Довольно! Я уже сыт вашими рассуждениями по горло! Есть заключение экспертизы. Она скончалась от удара по голове. Это уже не иллюзии. Скажите лучше, куда вы спрятали топор?!
‑ Я же вам уже объяснял. Программа была составлена на двоих. Мне хотелось проверить реакцию постороннего человека. Она согласилась быть старухой. К несчастью, она оказалась слишком реактивной. Разве вы не знаете, что, если человеку в состоянии гипноза внушить, что его жгут раскаленным железом, у него на теле появляются настоящие ожоги. Я готов нести ответственность за то, что произошло, но это несчастный случай, неизбежный во всяком новом деле.
‑ Куда вы спрятали топор?
Увы, у него полностью отсутствовало всякое воображение. Он только и мог, что постоянно бубнить про топор. Такой следователь мне был не нужен. Я стер эту интермедию и опять ввел в программу Порфирия Петровича. Его манера вести следствие больше щекотала нервы.
Приходилось торопиться, потому что скоро начинались соревнования по фшурному катанию и мне хотелось почувствовать себя Габи Зейферт, а до этого еще ‑ Бонапартом после взятия Москвы.
Однако мои планы расстроились. Пришел дежурный врач и сказал, чтобы я прекратил эту игру и поставил стулья на место, так как пора уже спать.